Неточные совпадения
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества
лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне, счастлив и рогат,
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок
лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел.
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.
Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины;
Два раза в
год они говели;
Любили круглые качели,
Подблюдны песни, хоровод;
В день Троицын, когда народ
Зевая слушает молебен,
Умильно на пучок зари
Они роняли слезки три;
Им квас как воздух был потребен,
И за столом у них гостям
Носили блюда по чинам.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и
носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате
лет десять жили люди.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в
лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим и
носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
Он только
год в службе,
носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель.
Он был более нежели небрежен в платье, в белье: платье
носил по многим
годам и тратил деньги на покупку нового с отвращением и досадой, не развешивал его тщательно, а сваливал в угол, в кучу.
У одного забота: завтра в присутственное место зайти, дело пятый
год тянется, противная сторона одолевает, и он пять
лет носит одну мысль в голове, одно желание: сбить с ног другого и на его падении выстроить здание своего благосостояния.
— Ты не
носишь шляпу, вон у тебя фуражка, — сказал он, взяв шляпу Обломова и примеривая ее, — дай-ка, брат, на
лето…
— Я на это тебе только одно скажу: трудно поверить, чтобы человек, который, несмотря на свои шестьдесят
лет, зиму и
лето ходит босой и, не снимая,
носит под платьем вериги в два пуда весом и который не раз отказывался от предложений жить спокойно и на всем готовом, — трудно поверить, чтобы такой человек все это делал только из лени.
Он был тоже из «молодых», то есть ему недавно минуло сорок
лет, но он уже метил в государственные люди и на каждой стороне груди
носил по звезде.
Этот человек ходил и зиму и
лето в желтоватом нанковом кафтане немецкого покроя, но подпоясывался кушаком;
носил синие шаровары и шапку со смушками, подаренную ему, в веселый час, разорившимся помещиком.
И все расхохотались, иные запрыгали. Громче всех заливался один мальчишка
лет пятнадцати, вероятно, сын аристократа между дворней: он
носил жилет с бронзовыми пуговицами, галстух лилового цвета и брюшко уже успел отрастить.
И теперь сквозь хаос всего, что он пережил, возникали эпические фигуры героев Суоми, борцов против Хииси и Луохи, стихийных сил суровой природы, ее Орфея Вейнемейнена, сына Ильматар, которая тридцать
лет носила его во чреве своем, веселого Лемникейнена — Бальдура финнов, Ильмаринена, сковавшего Сампо, сокровище страны.
— Он родился в тревожный
год — тут и пожар, и арест Якова, и еще многое.
Носила я его тяжело, роды были несколько преждевременны, вот откуда его странности, я думаю.
О, стонать тебе, земля родная,
Прежние годины вспоминая
И князей давно минувших
лет!
Старого Владимира уж нет.
Был он храбр, и никакая сила
К Киеву б его не пригвоздила.
Кто же стяги древние хранит?
Эти — Рюрик
носит, те — Давид,
Но не вместе их знамена плещут,
Врозь поют их копия и блещут.
С интересом легкого удивления осматривалась она вокруг, как бы уже чужая этому дому, так влитому в сознание с детства, что, казалось, всегда
носила его в себе, а теперь выглядевшему подобно родным местам, посещенным спустя ряд
лет из круга жизни иной.
На юге, в Китае, я видел,
носят еще зимние маленькие шапочки, а
летом немногие ходят в остроконечных малайских соломенных шапках, похожих на крышку от суповой миски, а здесь ни одного японца не видно с покрытой головой.
— Напротив, очень рада. Только что сейчас рассуждала опять, в тридцатый раз: как хорошо, что я вам отказала и не буду вашей женой. Вы в мужья не годитесь: я за вас выйду, и вдруг дам вам записку, чтобы снести тому, которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно
отнесете, да еще ответ принесете. И сорок
лет вам придет, и вы все так же будете мои такие записки
носить.
Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно еще третьего
года и совершенно уже вышедший из моды, так что из светских достаточных людей таких уже два
года никто не
носил.
— Я к игумену прошлого
года во святую пятидесятницу восходил, а с тех пор и не был. Видел, у которого на персях сидит, под рясу прячется, токмо рожки выглядывают; у которого из кармана высматривает, глаза быстрые, меня-то боится; у которого во чреве поселился, в самом нечистом брюхе его, а у некоего так на шее висит, уцепился, так и
носит, а его не видит.
Надежда Васильевна и Анна Васильевна Пахотины, хотя были скупы и не ставили собственно личность своего братца в грош, но дорожили именем, которое он
носил, репутацией и важностью дома, преданиями, и потому, сверх определенных ему пяти тысяч карманных денег, в разное время выдавали ему субсидии около такой же суммы, и потом еще, с выговорами, с наставлениями, чуть не с плачем, всегда к концу
года платили почти столько же по счетам портных, мебельщиков и других купцов.
Она по зимам занималась стиркой в ночлежках, куда приходили письма от мужа ее, солдата, где-то за Ташкентом, а по
летам собирала грибы и
носила в Охотный.
Вступив на престол, Александр III стал заводить строгие порядки. Они коснулись и университета. Новый устав 1884
года уничтожил профессорскую автономию и удвоил плату за слушание лекций, чтобы лишить бедноту высшего образования, и, кроме того, прибавился новый расход — студентам предписано было
носить новую форму: мундиры, сюртуки и пальто с гербовыми пуговицами и фуражками с синими околышами.
В шестидесятых
годах носили шиньоны, накладные косы и локоны, «презенты» из вьющихся волос.
К десяти часам утра я был уже под сретенской каланчой, в кабинете пристава Ларепланда. Я с ним был хорошо знаком и не раз получал от него сведения для газет. У него была одна слабость. Бывший кантонист, десятки
лет прослужил в московской полиции, дошел из городовых до участкового, получил чин коллежского асессора и был счастлив, когда его называли капитаном, хотя
носил погоны гражданского ведомства.
При Купеческом клубе был тенистый сад, где члены клуба
летом обедали, ужинали и на широкой террасе встречали солнечный восход, играя в карты или чокаясь шампанским. Сад выходил в Козицкий переулок, который прежде назывался Успенским, но с тех пор, как статс-секретарь Екатерины II Козицкий выстроил на Тверской дворец для своей красавицы жены, сибирячки-золотопромышленницы Е. И. Козицкой, переулок стал
носить ее имя и до сих пор так называется.
В 1906
году в деревне этой жило всего только 4 семьи. Жители ее были первыми переселенцами из России. Какой-то особенный отпечаток
носила на себе эта деревушка. Старенькие, но чистенькие домики глядели уютно; крестьяне были веселые, добродушные. Они нас приветливо встретили.
Наш хозяин был мужчина среднего роста, 45
лет. Карие глаза его глядели умно. Он
носил большую бороду и на голове длинные волосы, обрезанные в кружок. Одежда его состояла из широкой ситцевой рубахи, слабо подпоясанной тесемчатым пояском, плисовых штанов и сапог с низкими каблуками.
А ведь я только три
года носила корсет, я бросила его еще до нынешней нашей жизни.
Кто знал их обоих, тот поймет, как быстро Грановский и Станкевич должны были ринуться друг к другу. В них было так много сходного в нраве, в направлении, в
летах… и оба
носили в груди своей роковой зародыш преждевременной смерти. Но для кровной связи, для неразрывного родства людей сходства недостаточно. Та любовь только глубока и прочна, которая восполняет друг друга, для деятельной любви различие нужно столько же, сколько сходство; без него чувство вяло, страдательно и обращается в привычку.
Ивашев не пережил ее, он умер ровно через
год после нее, но и тогда он уже не был здесь; его письма (поразившие Третье отделение)
носили след какого-то безмерно грустного, святого лунатизма, мрачной поэзии; он, собственно, не жил после нее, а тихо, торжественно умирал.
— Как это ты в тридцать
лет не научился говорить?.. таскает — как это таскать дрова? — дрова
носят, а не таскают. Ну, Данило, слава богу, господь сподобил меня еще раз тебя видеть. Прощаю тебе все грехи за сей
год и овес, который ты тратишь безмерно, и то, что лошадей не чистишь, и ты меня прости. Потаскай еще дровец, пока силенка есть, ну, а теперь настает пост, так вина употребляй поменьше, в наши
лета вредно, да и грех.
Лет до десяти я не замечал ничего странного, особенного в моем положении; мне казалось естественно и просто, что я живу в доме моего отца, что у него на половине я держу себя чинно, что у моей матери другая половина, где я кричу и шалю сколько душе угодно. Сенатор баловал меня и дарил игрушки, Кало
носил на руках, Вера Артамоновна одевала меня, клала спать и мыла в корыте, m-me Прово водила гулять и говорила со мной по-немецки; все шло своим порядком, а между тем я начал призадумываться.
Сверх дня рождения, именин и других праздников, самый торжественный сбор родственников и близких в доме княжны был накануне Нового
года. Княжна в этот день поднимала Иверскую божию матерь. С пением
носили монахи и священники образ по всем комнатам. Княжна первая, крестясь, проходила под него, за ней все гости, слуги, служанки, старики, дети. После этого все поздравляли ее с наступающим Новым
годом и дарили ей всякие безделицы, как дарят детям. Она ими играла несколько дней, потом сама раздаривала.
В 30
годы она
носила шеллингианский характер, в 60
годы нигилистический, в 70
годы народнический, в 90
годы марксистский, в начале XX века она приобретала окраску «декадентскую», в десятые
годы XX века она делалась антропософической и оккультической.
Мои спутники рассмеялись, а он обиделся. Он понял, что мы смеемся над его оплошностью, и стал говорить о том, что «грязную воду» он очень берег. Одни слова, говорил он, выходят из уст человека и распространяются вблизи по воздуху. Другие закупорены в бутылку. Они садятся на бумагу и уходят далеко. Первые пропадают скоро, вторые могут жить сто
годов и больше. Эту чудесную «грязную воду» он, Дерсу, не должен был
носить вовсе, потому что не знал, как с нею надо обращаться.
Шапок они не
носят,
лето и всю осень до снега ходят босиком.
Консулу около сорока
лет, бороды у него нет, усы едва заметны, сложения он плотного; секретарь же
лет на десять моложе,
носит синие очки, по всем видимостям, фтизик — жертва сахалинского климата.
Холодные течения, идущие от северных островов, где даже в конце
лета бывает ледоход, омывают Сахалин с обеих сторон, причем восточному берегу, как более открытому течениям и холодным ветрам, приходится принимать наибольшую долю страданий; природа его безусловно суровая, и флора его
носит настоящий полярный характер.
Известно, что южная треть Сахалина принадлежит безусловно России лишь с 1875
года, раньше же ее
относили к японским владениям.
К вольным колонизаторам, тоже неудачным, пожалуй, можно
отнести также и николаевского мещанина Семенова, маленького, тощенького человека,
лет 40, который бродит в настоящее время по всему югу и старается отыскать золото.]
Летом айно ходят в рубахах, сотканных из травы или луба, а раньше, когда были не так бедны,
носили шёлковые халаты.
— Вы забыли, maman, ей-богу,
носил, в Твери, — вдруг подтвердила Аглая. — Мы тогда жили в Твери. Мне тогда
лет шесть было, я помню. Он мне стрелку и лук сделал, и стрелять научил, и я одного голубя убила. Помните, мы с вами голубя вместе убили?
Лето на исходе, совсем надвигается нá землю осень. Пчелы перестали
носить медовую взятку, смолкли певчие птицы, с каждым днем вода холодеет больше и больше. Пожелтели листья на липах, поспели в огородах овощи, на Николу-кочанного стали и капустные вилки в кочни завиваться. Успенский пост на дворе — скоро придется веять мак на Макавеев.
Дети всякие домашние послуги отправляли ей — воду
носили, дрова кололи, весной гряды копали,
летом пололи их.
Казаки, что в стары
годы по Волге разбоем ходили, все барсучью шерсть на шее
носили; оттого и были на кровопролитие немилостивы…
На эти деньги и ели послаще в своих кельях и платья
носили получше того, какое каждый
год раздавал им казначей.
И в те
годы я уже не находил там народных головных уборов доброго старого времени, больших белых чепчиков и остальных частей костюма. Крестьянки — и старые и молодые —
носили темные, плоские чепчики и одевались по-городскому, в капотцы, с платками и кофточками.
То, что появилось в первое время в"Библиотеке",
носило общее заглавие:"Велик Бог земли русской". Подошел август 1864
года. Якушкин запросился со мною в Нижний на ярмарку.
И к моменту прощания с Дерптом химика и медика во мне уже не было. Я уже выступил как писатель, отдавший на суд критики и публики целую пятиактную комедию, которая явилась в печати в октябре 1860
года, когда я еще
носил голубой воротник, но уже твердо решил избрать писательскую дорогу, на доктора медицины не держать, а переехать в Петербург, где и приобрести кандидатскую степень по другому факультету.